следующая тема »

[VJM]

Кыргызстан, Киргизия
Рождение ребенка считалось у киргизов самым главным и радостным событием в жизни семьи и рода. Его благословляли на долгую и счастливую жизнь седобородые аксакалы, умудрённые опытом и имеющие большое уважение среди аильчан, пожилые женщины. Ребёнок в семье - это продолжатель рода и его традиций, это символ бессмертия народа. Поэтому ещё до рождения ребенка беременную женщину всячески оберегали от тяжёлых домашних забот, запрещали выходить за пределы аила без сопровождения, всякими магическими действиями оберегали от нечистых сил и злых духов. Для предохранения от них беременная женщина прибегала к разным амулетам. Она обязательно привешивала к своей одежде амулет "тумар" с зашитым в неё изречением из Корана, также амулет из когтей медведя "аюу тырмагы", лапы филина "укунун тырмагы", охраняющий от "кары" и "албарсты". Амулет носили по левую сторону груди, возле плеча. Для охранения рожающей женщины от злых духов во время родов в юрте днём и ночью горел огонь. Около очага клали нож остриём к двери. На решётчатый остов юрты - "кереге", над головой женщины вешали заряженное ружьё. Эти предметы, по поверью, отпугивали и отгоняли злых духов и вредоносные силы.

По обычаю первой пищей новорожденного являлось топленное коровье масло - "сары май", которое ему давали сосать, затем надевали первую рубашку - "ит койнок" - собачья рубашка. Её шили из лоскутов белой ткани, взятой из белья у старого человека или у многодетной уважаемой старой женщины. Эту рубашку иногда сначала надевали на собаку (прикасаясь к её туловищу), а затем на ребёнка, отсюда её название. Все эти действия связаны с поверьем "ырым": прожить долгую и счастливую жизнь, быть здоровым и выносливым...

По случаю рождения младенца существовал целый ряд действий, наполненный необычной радостью. Это "суйунчу" - оповещение, с целью получить подарок за сообщение радостной вести, "корундук" - подарки за право посмотреть новорожденного первый раз, "жентек" или "бешик той" - пир, который устраивают в честь новорожденного всем сородичам. Особое значение придавали наречению имени - "ат койуу". По обычаю женщина не давала имя ребёнку. Эта миссия предоставлялась уважаемому человеку в аиле или "азанчы", приглашённому к тому моменту или тому, кто первым увидел новорожденного. При наречении имени новорожденного внимательно осматривали, обращали внимание на характерные черты и после этого давали имя, которое должно было соответствовать ребёнку.

Особыми действиями сопровождался обряд укладывания ребёнка в колыбель - "бешик". Старая женщина, укладывая ребёнка в колыбель, говорила: "Менин колум эмес, Умай-эне, Батма, Зууранын колу", - "Не моя рука, а рука матери Умай, Фатимы, Зухры; "Умай-эне уйку бер, бешик ээси бек сакта" - "Дай крепкий сон мать Умай, крепко храните хозяина колыбели". Перед укладыванием в колыбель, которую устраивали на сороковой день рождения ребёнка, его омывали тёплой водой из сорока ложек - "кырк кашык сууга киринту", стригли утробные волосы - "карын чач", вместо "ит койнок" надевали другую рубашку - "кырк кейнок". Её шили из сорока лоскутов различной материи, которые мать или бабушка ребёнка выпрашивали у соседей, у старых людей. В этот день пекли обрядовые сорок лепешек на масле - "май токоч" или маленькие блины на сале - "кырк челпек" и раздавали их сорока детям.

По обычаю детей оберегали от злых духов и плохих глаз. Этой цели служили различные амулеты, которые привешивали к колыбели ребёнка или пришивали к одежде. Амулеты представляли собой различные части животных и птиц, бисер. Если в семье не выживали мальчики, родившемуся мальчику надевали на ногу браслет, продевали в ухо одну серьгу, заплетали косу и до обрезания одевали как девочку.

Обрядовые акты в отношении новорожденного малыша изобилуют наличием самых различных действий магического, анимистического характера. Всё это говорит о том, что сохранение и умножение потомства, считалось у киргизов главной заботой, смыслом существования. Благополучной считалась семья, имеющая десять и более детей. "Балалуу уй-базар, баласыз уй-мазар" - "Дом с детьми - базар (в смысле веселая, счастливая семья), дом без детей - могила" - говорили киргизы. Обычай иметь многочисленное потомство зародился ещё в глубокой древности, когда многолюдный род успешно справлялся с внешними опасностями. В условиях патриархально-феодальных отношений, когда патриархальная семья являлась главной экономической единицей общества, семья, имеющая много детей, боковых родственников (большая нераздельная семья) существовала гораздо благополучнее, нежели малочисленная.

Когда ребёнок начинал делать первые самостоятельные шаги, устраивали празднество "тушоо кесуу" - обряды, посвящённые первым шагам ребёнка. Для этого ребенка выводили и ставили перед юртой, перевязав ноги нитью, сплетённых из двух тонких шерстяных нитей. Причем нити обязательно должны были быть белой и чёрной расцветки - "ала жип". Они символизировали борьбу двух начал - света и тьмы, добра и зла. Жизнь человека, по представлениям киргизов, состояла, как из светлых, радостных дней, так и горестных. Поэтому с детства надо быть готовым ко всем жизненным ситуациям.

Обряд "тушоо кесуу" начинался обычно в утреннее время (10-11 часов). С противоположной стороны юрт, где стоит ребёнок с перевязанными ногами, навстречу малышу по команде начинали бег "жарыш" дети в возрасте с 8 до 12 лет. Тот, кто из них прибегал первым, брал в руки нож, который ему давал один из родственников малыша, разрезал путы на его ногах. Этот нож он забирал себе, кроме того, получал небольшой приз. По желанию участников торжества бег повторялся несколько раз: бежали дети более старшего возраста, затем взрослые. Победитель каждого забега разрезал новые путы, забирал нож, получал приз. Цель этого забега - магическим путём сделать так, чтобы ребёнок быстрее научился самостоятельно ходить. Этот обряд в основных чертах функционирует и в настоящее время.

Переход из одного половозрастного состояния в другое также совершался выполнением определённых обрядов и действий, при этом, чем старше возраст, тем меньше становились обрядовые действия. Мальчикам в возрасте 3, 5 или 7 лет (обязательно в нечётное число), согласно исламским установлениям, устраивали обрезание - "суннет", девочкам в 9-10 летнем возрасте устраивали обряд заплетения кос. В этот день девочке расплетали две косы, которые она до сих пор носила около ушей или сзади, и заплетали до 20 маленьких косичек. С этого момента она становилась взрослой. Менялась её одежда, усложнялись правила поведения: она старалась держаться скромно, избегая играть и бегать с детьми, соблюдая определённый этикет. Существовали обычаи первой посадки на лошадь - "атка мингизуу", первое бритьё усов - "муруг серпуу". При достижении отрочества отец резал скот и отправлял сына к одному из родственников или друзей. Те устраивали обряд бритья (подравнивание) усов, дарили ему лошадь и отправляли обратно.

У киргизов существовал собственный календарь из двенадцатилетнего цикла, обозначаемый названиями животных. Каждый цикл из двенадцати лет киргизы называли "мучел". При подсчёте первого двенадцатилетнего цикла добавлялся один год внутриутробного периода жизни ребёнка, т.е. "бир мучел" - 13 лет, "эки мучел" - 25 лет и т.п. Дни рождения отмечались, по обычаю, только в годы завершения 12-летнего цикла (в 13, 25, 37 и т.д.). В первый раз 13 лет, "мучел" отмечали торжественно, резали барана, приглашали родственников, друзей. Имениннику в этот день надевали красную рубашку и давали напутствия. У киргизов существовало поверье, что в год "мучел" в организме человека, происходят изменения, он может сильно заболеть. Поэтому за несколько месяцев до "мучел" он должен раздать другую свою старую одежду, давать пожертвования - "кол кайыр", резал скот и раздавал - "садага чабуу". После этого ритуала родители полностью доверяли сыну самостоятельно пасти скот, участвовать в различных развлечениях.

[VJM]

Еврейские обычаи
Обрезание
Первый из еврейских обрядов перехода, т.е. обрядов (ритуалов и церемоний), отмечающих переход от одного жизненного этапа к другому. Оно отмечает вступление еврея в завет между Б-гом и еврейским народом. Это также важное событие в жизни семьи. Оно дает ей ощущение принадлежности к длинной цепочке, ведущей назад к Аврааму – первому еврею, прошедшему этот обряд.

Обрезание – это удаление крайней плоти, кожи на конце пениса. Не только евреи делают обрезание. Оно практиковалось у многих народов в прошлом и практикуется у многих народов сейчас. Существуют резные изображения древних египетских жрецов в момент обрезания; у римлян певцы проходили эту операцию, считая что это улучшает голос. Сегодня многие мужчины-неевреи делают обрезание, поскольку крайняя плоть легко становится источником инфекций, если не содержится в чистоте. Однако еврейское обрезание – это не просто хирургическая операция. Оно делается из религиозных соображений, а не из медицинских, и сопровождается процедурами, которые не проделываются при других формах обрезания.

Еврейским младенцам мужского пола обычно делают обрезание на восьмой день после рождения. Это короткая операция и ребенок выздоравливает через несколько дней. Если ребенок болен или слишком слаб, обрезание откладывается, пока он не будет здоров и достаточно крепок.. Если еврею не сделали обрезание в младенчестве, на нем лежит обязанность сделать его, когда он станет взрослым. Мужчины-неевреи, которые хотят перейти в иудаизм, также должны сделать обрезание.

Обрезание взрослого сложнее, чем обрезание ребенка. Оно делается в больнице врачом-евреем, специалистом по обрезаниям. Операция проводится под местным наркозом.

Обрезание делается квалифицированным специалистом, который называется могель. Иногда могель является врачом, но это не обязательно. Важно, однако, чтобы он был глубоко религиозным человеком. Он должен знать все законы обрезания и обладать необходимыми хирургическими навыками.

Обрезание – событие радостное. Часто обрезание проводится в роддоме, до выписки матери и ребенка (как на фотографии). Иногда это делается дома или в синагоге, и друзья и родственники собираются вместе, чтобы отпраздновать это событие. В синагоге обрезание обычно делается сразу после утренней молитвы.

Перед обрезанием родители должны выбрать мужчину и женщину, обычно супругов, которые будут кваттерами, “приносящими”, т.е. теми, кто приносит ребенка к обрезанию. Когда могель готов, женщина берет младенца у матери и несет его, на подушке, в комнату, где собрались мужчины. Там она передает его своему мужу, который относит его к могелю. Отец ребенка стоит рядом. Прежде чем провести обрезание, могель кладет ребенка вместе с подушкой на свободный стул, который называется Кресло Элиягу. Существует древнее поверье, что дух пророка Элиягу присутствует на каждом обрезании.

Младенца затем кладут на колени к человеку, выбранному быть сандаком, здесь и делается обрезание. Считается большой честью быть выбранным сандаком. Родители обычно просят об этом дедушку ребенка или уважаемого члена общины.

Как только обрезание сделано, отец произносит благословение, в котором говорится о том, что Б-г повелел проделывать это, чтобы ребенок мог присоединиться к завету. Затем могель берет ребенка, благословляет его и дает ему имя., которое предварительно было выбрано родителями. Затем ребенка, все еще на подушке, передают кваттеру, который принес его, и тот передает его своей жене, а она уносит его обратно к матери для кормления.

После церемонии устраивается застолье, чтобы отпраздновать вступление еще одной еврейской души в “Завет праотца Авраама”. Обычно могель проверяет состояние ребенка еще раз перед уходом, чтобы удостовериться, что повязка на месте и все в порядке. Через несколько дней все заживает.


КАК ДАЕТСЯ ИМЯ ДЕВОЧКЕ
Еврейским девочкам имена даются в синагоге. Это происходит в первый Шаббат после рождения девочки. Это событие обычно празднуется дома или в синагоге. В некоторых сефардских семьях устраивается церемония, называемая зевед абат (“дарование дочери”). Это происходит, когда ребенку семь (в некоторых общинах 30) дней от роду. Раввин благословляет девочку и устраивается праздничное застолье.

 

ВЫКУП ПЕРВЕНЦА
Изначально сыновья-первенцы должны были становиться священниками. Когда евреи согрешили поклонением золотому тельцу, священнослужение было передано колену Леви, которое не принимало в этом участия. Это означает, что сыновья-первенцы по рождению предназначены для священной миссии, которую они не могут выполнить. Они должны быть “выкуплены”, т.е. освобождены от статуса священнослужителя.

Церемония выкупа совершается через 30 дней после рождения ребенка. Отец вручает пять серебряных монет (или предмет такой же стоимости) священнику и тем самым “выкупает” сына, освобождая его от священнослужения. Родственники и друзья собираются на праздничное застолье, поскольку теперь ребенку предназначена миссия, которую он может выполнить, – жизнь простого еврея. Невыкупленный первенец став взрослым должен выкупить себя сам.

[VJM]

Обряды и обычаи у астраханских старообрядцев-липован

Послеродовые обычаи и обряды. Обряды послеродового цикла включают в себя две основные группы. К одной из них относятся очистительные магические ритуалы, призванные обезопасить общину от послеродовой нечистоты новорожденного и молодой матери, к другой – обрядовые действия, направленные на первичную социализацию новорожденного.

Очистительные обряды делятся на две группы. К первой относятся ритуалы церковного происхождения (обмолитывание хаты священником, чтение молитв у постели роженицы, сороковая молитва). Ко второй группе: купание новорожденного и роженицы в бане, размывание рук и пр.

Нечистота родильной крови, связанная с таким греховным актом как роды, требовала по учению церкви специального очищения. Необходимость последнего была продиктована представлениями о двойственной природе роженицы: ее уязвимости, открытости для внешних воздействий и одновременно способностью быть носителем вредоносного воздействия на окружение.

Возвращение родившей женщины в общину было возможным лишь по прохождении ряда очистительных процедур. Все, причастные акту рождения, считались оскверненными, представляющими опасность для окружающих. По рассказам липован в селениях Добруджи, после того как повитуха приберет роженицу, отец отправлялся за священником: следовало обмолитывать хату, оскверненную родами, вычитать очистительные молитвы всем, кто при них находился, дать ребенку имя, а также договориться о дне крещения. Все молитвы, читаемые священником у постели роженицы, получили среди липован название хатних. С переездом в Астраханскую область хатнюю молитву начитывали старообрядческие священнослужители, приезжавшие время от времени из г. Астрахани по праздникам для исполнения необходимых треб (исповеди, причастия, погребения, соборования).

Обмолитывание хаты знаменовало завершение родинного обряда и начало послеродового периода. По прочтении хатних молитв жизнь дома обретала свой обычный ход.

Ритуальное мытье в бане. Роль повитухи заключалась не только в оказании акушерской помощи, но и в исполнении послеродовых процедур, что, в частности, и определило одно из ее поименований – "парилка". Говоря о банных традициях, бытовавших (и бытующих в настоящее время) на Руси, следует иметь в виду, что широкое распространение они получили, прежде всего, в северной зоне Европейской части страны, зоне расселения севернорусской этнографической группы, хотя бани и банная обрядность местами известна и на юге России. Для представителей этой группы многие элементы родильной и шире – семейной обрядности были связаны с баней. Женщины этого региона в прошлом часто рожали в бане и оставались там жить с ребенком примерно с неделю.

Обычай проведения родов и послеродовых ритуалов в банных строениях связан с общерусскими представлениями о нечистоте роженицы и младенца. Соответственно, эта постройка на усадьбе, в представлениях крестьян, наделялась некоей сакральностью, но с отрицдательным знаком.

Следует отметить, что в формировании липован принимали участие представители не только русских, но также и украинцев51, для которых банная традиция не характерна52. Можно предположить, что в традиции липован нашли свое преломление обычаи как русских, так и украинцев: рожали в доме, а выхаживали мать и дитя в бане. По приезде в Россию банные обычаи сохранялись до 50-х годов XX в.

На протяжении первых восьми послеродовых дней купание матери и ребенка становилось основной обязанностью повивальной бабки. В бане повитуха прежде всего бралась за новорожденного. У восточнославянских народов и у липован в частности, младенец воспринимался как существо, требующее своего дооформления, "доделывания". Мотив "создания", "делания" является одним из центральных для родильной обрядности также и у других этносов53. Известны разного рода ритуалы (перепекание, перероды, раскрытие органов, правление тела), способствующие закреплению новорожденного в новом пространственно-временном континиуме – вне материнского чрева. В традиции липован наиболее полно реализована практика физической правки, в процессе которой повитуха не только смывала грязь с ребенка, но и направляла по желаемому пути саму природу.

Как и у других восточнославянских народов, у липован бытуют представления о "твердости" утробного плода54. Купая младенца, повитуха обдавала водой каменку, чтобы этим паром прогреть "кажнию жилочку, все косточки растярала, чтоб подмякшило"55. Целью подобного прогревания служило стремление размягчить косную, твердую природу младенца, характеризующую его прежнее внутриутробное состояние.

Добившись "мягкости" новорожденного, бабушка начинала процедуру правления. Повитуха клала новорожденного вниз животом на банный веник, который наделялся особыми свойствами и вязался из определенных растений.

Веник – важнейший атрибут бани – в Румынии предпочитали дубовый, поскольку дуб рос в изобилии в Добрудже и Буковине. По воспоминаниям липован, банные веники резали после Троицы – в период расцвета и плодоношения природы. По словам липован, в это время "лист хорошо укрегшен к дереву". Осо¬бенно ценились веники, заготавливавшиеся накануне праздника Ивана Купалы (7 июля/ 23 июня) жителями селений Русской и Черкесской Славы. Считалось, что произраставшие в окрестностях этих сел дубовые леса освящены присутствием двух монастырей – мужского и женского. В Астрахани в соответствии с природно-климатическими условиями веники стали вязать из местных пород деревьев и кустарников. Широкое распространение получили веники из вербы – растения, семантика которого определяется, прежде всего, его способностью благотворно и исцеляюще воздействовать на человека. Веники также вязали из солодки, тополя, шалкуна (шелковица), ивовой лозы, ивовых прутьев, ветвей ивовых пород.

Повитуха растягивала ребенку ручки и ножки, закидывала их назад, попеременно занося крест-на-крест правую ручку к левой ноге, левую – к правой, что практиковалось русскими повсеместно. "... Скрещивание ручек и ножек, по словам В.А. Москвиной, как бы выворачивает родившегося (пришедшего из иного мира) человека наизнанку (левое становится правым, правое – левым), ведь по народным представлениям, в ином мире действует принцип зеркального отражения, и то, что было "там" лицевой стороной, "здесь" становится изнаночной"".

Кроме расправления ручек и ножек, бабушка массировала ушные раковины младенца, потягивала у него носик. Как описывают в своих воспоминаниях липоване: "Ручки, ножки, ушки, затылочки – все это протираеть, все это растираеть. Гладить, гладить, а потом как зажметь его [носик. – Е.П], чтоб он как чихнул вроде"57.

Если голова ребенка казалась бабке порасплюшистой, она исправляла ее, придавая ей желаемую, чаще всего округлую форм)' и добиваясь гладкости, поскольку какая-либо неровность или опухоль рассматривались как отклонение от нормы. Имеющуюся на темени новорожденного корочку повитуха после распаривания вычесывала гребнем.

Правка младенца продолжалась, пока парилкой не достигалась желаемая гибкость суставов ребенка. С медицинской точки зрения повитуха массировала младенца, совершая простые упражнения для его мышц, способствуя тем самым нормальному кровообращению и обмену веществ, что создавало предпосылки для правильного развития организма.

Закончив массаж, бабушка споласкивала новорожденного водой, приговаривая: С утицы вода, с маладенчика худоба", что соответствует русскому варианту: "Как с гуся вода, так с (имярек) худоба". Эти приговоры известны всем русским матерям.

Все самостоятельные действия матери, как рациональные, так и иррациональные, без участия повитухи считались у липован неправомерными. По-видимому, в связи с такими представлениями, беременные женщины отказывались идти в родильные дома долгое время после приезда в Россию.

[VJM]

Таким образом, в течение первой недели после рождения ребенок подвергался ряду манипуляций, проводимых повитухой и направленных на усовершенствование его природы. Подобно всякому действию, совершаемому впервые, купание и массажирование новорожденного, помимо биологического воздействия, приобретало также и символический смысл.

В процессе правки как бы задавались необходимые параметры "телесности", которые характеризуются, главным образом, понятием нормы, соответствующей идеалам физического облика, "почитаемого" или предпочитаемого носителями "своей" культуры.

Последующие действия разворачивались в доме. По возвращении из бани бабка натирала младенца коровьим маслом, "чтобы тельце скорее набирало силу"58. Особого внимания требовали недоношенные дети, так как большинство из них оказывались физически не готовыми к жизни вне материнского организма. Смертность таких детей была высока. Главным средством для поддержания жизнеспособности такого ребенка полагали тепло. Недоношенного ребенка заворачивали в пеленку, закутывали в баранью шерсть (как более поздний вариант – обкладывали толстым слоем ваты), клали на печь, где он доходил до положенного срока, "по "пока не придеть в свои 9 месяцев"59, то есть до времени, когда ему следовало родиться согласно высчитанному сроку. Подобные действия с недоношенным ребенком зафиксированы в донской казачьей традиции, на Украине и в других местностях60.

Пребывание на печи, рассматриваемое как донашивание младенца в материнской утробе, обнаруживает аналогию с обрядом "допекания" – сажания ребенка в печь на хлебной лопате, проанализируемого В.Н. Топорковым. По словам исследователя, ребенка "как бы возвращали в материнскую утробу (печь), чтобы он родился заново"61.

Уход за роженицей в первую очередь был направлен на восстановление ее сил, возвращение здоровья в физическом и сакральном смысле. Женщине сразу после родов наливали стакан теплой цупки или иначе – варенки (самодельной хмельной браги, настоянной в печи на лечебных кореньях и травах), чтобы скорее "скрепился живот" и матка возвратилась к прежним размерам. Обычай поить спиртным роженицу зафиксирован в разных локальных традициях, хотя время подобной процедуры варьируется. Так, как пишет Г.И. Кабакова, "после рождения младенца бабка дает роженице выпить водки – обычай, который вызывает гнев врачей, – для подкрепления сил перед последним актом родов: выходом плаценты"62.

В мифологическом сознании тело человека, осознаваемое как универсальная модель Вселенной, может быть одновременно представлено как в единстве своих составляющих, так и распавшимся на части. По словам Т.Ю. Власкиной, исследовавшей родинную обрядность донской казачьей традиции: "Женщина в родах становится бессловесным пассивным телом /.../, распадаясь на неживые детали окружающего мира: родовые пути = "путь, дорога, поход"; влагалище, промежность = "ворота"; околоплодный пузырь = "запорище" (запор, замок), что в сочетании с ее ненормативной внешностью являет образ всепорождающего хаоса"63. Аналогичное понимание усматривается у липован в действиях повитухи при парении в бане. Ее усилия были направлены на восстановление растревоженного тела, возвращение сместившихся органов к прежнему по¬ложению. Парилка разминала роженицу намыленными руками, сциркивала (удаляла) первое спорченное молоко, поднимала опустившийся при родах живот, массируя его по направлению кверху, чтоб скорее восстановить дородовое положение внутренних органов.

Техника "обработки" роженицы включала обязательную чистку родовых путей, посредством которой повигуха убирала лишние кровя. "Вот так бабка баню топит, в бане распариваеть, растираеть, треть, выдавливаеть все. Вычистить и скоро у нее все кончается, а тутка [в России. – Е.П.] родить и до сорок ден марается"64.

Если, несмотря на усилия повитухи, продолжались кровотечения, женщину отпаивали специальным настоем трав, способствующим сокращению матки и обладающим кровоостанавливающим действием. "Если у женщины кровотечение, у нас там в Рамынии трава марина называлась, а если совсем падаеть, настой делають. Там корней знаешь, скольки кладуть. Там и дивясил, и трава марина, и далашная трава, будиян, калган, резент, пятрова крест, чертополох, живокос, полынь, лимон и канфара. Вот это настоить и попьеть это"65.

Обращает на себя внимание сходство ритуальных действий повитухи в отношении младенца и роженицы. На "телесном" уровне воплощается идея перерождения главных персонажей, их "нового" творения, трансформации. Однако реализация этой идеи имеет различную векторную направленность: если во время банного ритуала усилиями бабушки младенец обретает новые качества и физически "достраивается", то роженица скорее возвращается к своему исходному состоянию, восстанавливается физиологически и знаково66. В обоих случаях осуществляется переход от исходного состояния к желаемому или идеальному, рассматриваемому как нечто полноценное, соотносимое "с истинным образом Божиим".

Таким образом, можно говорить о креационном (по отношении к новорожденному) и рекреационном (по отношению к роженице) характере действий повивальной бабки. Пережившая символическую смерть, выражением которой явилось знаковое разрушение ее тела, роженица рождается заново.

Исследователями неоднократно подчеркивался посвятительный смысл родов, в процессе которых в роли инициантов выступают родиха и новорожденный, в роли посвятителя – повивальная бабка. Указанное соотношение ролей действующих лиц родильной обрядности присуще многим народам Евразии. Отметим известное замечание В.Н. Топорова о единой корневой системе слов *gen-"знать" и *gen-"рождать"67.

После совершения омовения в бане женщину старались сытно накормить. На местный обычай "уваринских" русских (Увары – близлежащее к Успеху село ортодоксальных христиан) оставлять роженицу в первые часы после родов без пищи смотрели с укоризной: "Тут тая не ешь, тая не ешь, когда родишь. А у нас наоборот: дають ей стаканчик, мясо, что есть ставють: "На, хорошей поешь и подымайся".

Крещение. Окончательной стадией приобщения ребенка к социуму являлся церковный обряд крещения68. До его совершения младенец – существо с неустановившимся статусом. Незавершенность и маргиналъностъ новорожденного нашли отражение в его поименовании – маладенец, дите, дитенок, повиток, новина. Подобная лексика отражает единую для славян традицию обозначать некрещеного младенца терминами, амбивалентными в смысле пола. Наряду с названиями, подчеркивающими половую недифференцированность новорожденного, в отношении последнего употребляются обозначения, актуализирующие также его внеконфессионалъный статус. Липоване именуют младенца жидком, армянином69. Использование такого рода лексики, как представляется, с одной стороны актуализирует оппозицию свой/чужой, с другой – характеризует традиционное для старообрядцев отношение к приверженцам иной веры и представителям других наций как к лицам поганым – нехристям, живущим "нечисто" относительно вероисповедания и традиций. К категории "нечистых" липоване относили и последователей ортодоксального православия, исповедующих христианскую веру по никоновскому образцу.

Убеждение в нечистоте некрещеного младенца определяло и особенности ухода за ним: до крещения его не целовали, не клали в колыбель (он находился рядом с матерью), не надевали крест, пояс, рубашку – необходимые для христианина атрибуты.

С крещения – введения в древлеправославную веру – младенец получал доступ к даруемым христианством таинствам. Через троекратное погружение в освященную воду ребенок рождался "по образу и подобию Божьему". Не случайно в связи с этим на крещение смотрели как на второе рождение.

Крестные родители. Важным моментом в подготовке к крещению был выбор крестных – крестовых родителей. Если повитуха имела дело с "телом" младенца, довершая дело природы в создании его формы, то крестные приобщали новорожденного к сфере духовного, вводили, по словам липован, в самую чистую, древнюю и праведную веру.

Как вторые родители и духовные наставники, крестные несли ответственность за формирование религиозно-нравственного облика крестников70. В связи с этим, к выбору восприемников подходили с должной строгостью. Обращалось внимание на их деловые качества, моральный облик, умственные способности: "чтоб была настоятельная, умная, честная"71. Относительно женщин существовало лишь одно ограничение: им не полагалось принимать участие в обряде, если он по времени совпадал со днями их месячной нечистоты.

В восприемники старались приглашать кого-либо из близких родственников (как женатых, так и холостых), что, с одной стороны, способствовало укреплению межсемейных взаимоотношений, служило залогом дальнейшей заботы о крестниках72, с другой – помогало избежать сужения круга супружеских связей, которое возникает естественным образом вследствие совмещения кровного родства с духовным. В крестных только родню брали, крест мешает жениться. Последнее обретает особую актуальность в российский период жизни в силу немногочисленности реэмигровавших старообрядцев.

Возраст восприемников не регламентировался традицией (в пределах установленных Церковью возрастных границ). Вместе с тем, предпочтение отдавалось родственникам одного поколения с родителями ребенка: родным или двоюродным братьям или сестрам. По ряду свидетельств, в крестные брали и малолетних детей по причине их чистоты и безгрешности. Крестным мог стать ребенок, которому под силу было держать на руках младенца на протяжении отправлении всего обряда крещения. "С шести лет брали. Как он только может вокруг купели носить. Брату вот у меня было 7 лет, а он уже крестил. Чем моложе, тем лучше, потому что он еще матом не ругается и не курит"73.

Строго соблюдался запрет крестить детей взаимно, что объяснялось следующим образом: "Если ты у меня крестишь, ты моя кума, а если ты открестила – это уже мы не считаемся. Ты отдаешь долг. Это нельзя"74.

Крещение и крестьбины. Определившись с выбором восприемников, родители ребенка обращались к ним с вопросом: "Пойдешь крестить мого дитенка?". Отказываться от приглашения стать крестным было не принято.

В Румынии крестили обычно на третий или восьмой день после родов. В церковь шли только восприемники. Родители ребенка, как это было принято повсеместно у русских, при совершении таинства не присутствовали. Мать новорожденного не могла приближаться к храму в силу сакральной послеродовой нечистоты, продолжавшейся до 40-й молитвы. Отсутствие при крещении отца объясняется общими высказываниями: "не положено".

Крестильные принадлежности (рубашку, крест, пояс, свидон – приблизительно двухметровый отрез материи, на которую принимали ребенка) готовили обычно родители новорожденного, крестный же оплачивал проведение таинства.

Будущие восприемники получали ребенка из рук повитухи – важнейшего действующего лица всего родового цикла, сыгравшего роль посредника, медиатора, посвятителя, оказавшего техническую помощь в инкорпорации в социум двух новых членов – новорожденного и роженицы. Е.А. Белоусова определелила это следующим образом: "Повитуха принимала ребенка из сферы "чужого", закрепляла за ним все присущее человеку, отсекая все "чуждое" человеку, и уже "готовым" отдавала его социуму: только на крестинах начиналась ""человеческая" жизнь ребенка"75.

Воду для крещения приносил восприемник. Будущая крестная мать готовила купель: ребенка надлежало смыть в чистой воде. Такое правило крещения существовало в дониконовской церкви, и в числе прочих канонических требований было сохранено старообрядчеством. Необходимость смены воды перед каждым окрешиваемым заключалась, по мнению староверов, в ее амбивалентности, двойственной природе. "С одной стороны, пишет Т.А. Листова, – это была освященная вода76, и, по утверждению церкви, таковой она оставалась и после крещения. С другой – в эту воду погружали грешного (поскольку на нем лежал первородный грех) младенца, иными словами, в ней как бы смывался грех и после этого считать ее сакрально чистой не представлялось возможным"

[VJM]

Следуя уложениям древней православной церкви, воду для крещения не подогревали даже зимой. Ребенка погружали в холодную колодезную воду часто с нерастаявшим льдом. Погружение в "купылъ с ледяками" не только не считалось опасным для жизни новорожденного, но и рассматривалось как действие, благоприятное для его здоровья. Напротив, на добавление в купель теплой воды смотрели как на дело небогоугодное, а также не приносящее пользы новорожденному. По свидетельствам липован, хворый ребенок, погруженный в колодезную воду, чаще всего очунивал (выздоравливал).

Каноническая сторона таинства осуществлялась священником. В свою очередь, восприемники следили за ходом проведения обряда, стараясь по народным приметам предугадать будущее новорожденного, степень его жизнеспособности. Как это повсеместно бытовало у славян, прежде всего, замечали "жарко чи нет горят свечи". Слабое тление свечи в руке восприемника предвещало болезнь или скорую смерть крестника. Напротив, если свечи горели "ярко" – ребенка ждала долгая, счастливая жизнь. Следили также за опущенным в купель воском, в который закатывалась срезанная прядь волос новорожденного (один из моментов чинопоследования): по тому, погрузится катушек на дно или останется на поверхности, смотрели, будет ли жить ребенок. Актуализация такого рода примет еще раз подчеркивает свойственное традиционному мировоззрению понимание крещения как рождения и вместе с этим демонстрирует символическую значимость всего первого в жизни78.

После троекратного погружения в купель священник передавал младенца крестному. Тот принимал его на свидон, привязанный за два конца к шее. Крестная вытирала ребенка, надевала на него крестик79, пояс80, рубашечку81 – "тот необходимый минимум предметных символов, как уточняет А.К. Байбурин, посредством которого человек (свой, живой, крещеный и т.п.) отличается от нелюдей (чужих)"82.

Из церкви кумовья отправлялись в дом родителей: мальчика нес домой крестный отец, девочку – крестная мать.

Передача крещеного ребенка кумовьями сопровождалась поздравлением родителей и объявлением о его причислении к християнской вере-исповеданию. "Передают отцу-матери младенца, говорют: "Поздравляем вас с новорожденным! Мы теперь его определили в християнскую веру"83. Таким образом, с принятием крещения завершалось приобщение новорожденного к миру христианских ценностей. Его принадлежность к миру Христа также находит отражение на вербальном уровне. "Када оны покрестють, тада он маладенец Христовы, мы говорим: "О-ой, маладенчик ты Христовы", а када народиться, тада мы говорим: "Богова маладенчик", потому что он еще не крещеный"84.

В день крещения ребенка не купают, чтобы "не смыть благодать".

Крестьбины. После крещения в доме роженицы устраивалось застолье. Кроме крестных родителей на крестинный обед приглашали родственников, соседей, хороших знакомых. Мать на празднестве не присутствовала в силу послеродовой нечистоты и боязни сглаза. Организацией застолья управляла повитуха и родные родихи.

Крестинный стол не отличался большим изобилием кушаний, хотя угощали всегда по-праздничному. Пили за здоровье младенца и матери. Гости поздравляли кровных родителей с сыном или дочерью, крестовых – с крестником или крестницей, повитуху – с внуком или внучкой, новорожденному желали долгой и счастливой жизни.

Родины. В воскресение или ближайший праздник, приходившийся после родов, в доме роженицы встречали гостей. Замужние женщины – родственницы, подруги, соседки приблизителъно одного с роженицей возраста без предварительного оповещения (посещение роженицы согласно традиции не предполагало специального приглашения со стороны родителей новорожденного) приходили проведать молодую мать, поздравить ее с новиной. Этот обычай, известный у русских почти повсеместно, получил среди липован название родин.

Женщины приносили завязанные в платке угощения: испеченный из петлевки хлеб, соль, манку, пряники, плячинду, печенье, вареники, пироженики, помпушки и другие до¬машние лакомства. Как пишет И.А. Седакова: "Наряду с общим значением хлеба как символа жизненной силы и жизнеспособности, удачи и счастья различные виды выпечки [...] в родинах – это [...] и знаковое оповещение, констатация факта появления ребенка на свет и основных моментов в его развитии [.. .]86.

Как известно, с древних времен у разных народов мира обмен дарами рассматривался как универсальный способ коммуникации87, "специфическая форма взаимоотношений между элементами общества (микросоциумами, семьями, индивидами)"88. Особо важное значение взаимопомощь приобретала в группах, изолированных от основной части этноса, какими являлись липоване, поэтому приношения следует рассматривать не только как знак благожелательности. Они составляли обычай взаимопомощи, вызванный к жизни необходимостью поддержать ослабевшую от родов женщину и дары были, по воспоминаниям липован, столь обильны, что их хватало для пропитания семьи на несколько дней.

Во время проведывания роженица находилась в комнате с гостями, однако, к столу не выходила, оставаясь с новорожденным в постели. Отведенное ей пространство было отгорожено с помощью занавеси, что позволяло неокрепшей женщине и еще сырому младенцу находится вне прямого контакта с пришедшими. Проведением трапезы заведывали свекровь и повивальная бабка.

Неотъемлемой составляющей коммуникативной стороны застолья были многочисленные благопожелания. Молодую мать поздравляли с животом (новой жизнью), ей желали скорого выздоровления, прибавления молока. Оцениваемое как нежелательное временное состояние "пустоты" родихи компенсировалось пожеланиями скорейшего ее "заполнения" новой жизнью: "Дай Бог, чтоб еще двоих родила".

В пожеланиях, адресованных новорожденному, нашли отражение традиционные народные представления о хорошей доли. Поздравляя с рождением сына, желали чтоб он "богатырем был", "чтоб казаком был иль там какем-нибудь трактористом чи офицером"89. Девочке пророчили стать "врачкой".

Высказывая радость по случаю рождения девочки, приговаривали:

Чок-чок чибачек,

Девка лучше, чем хлопчок.

Девка хатку подметешь,

И водичку принесешь.

Обоим – и мальчикам и девочкам – желали удачного выбора супружеской пары: "Дай твому хлопчику хорошую девку, невесту. Чтоб она вумная была, чтоб она рукодельница была"90; "Дай Бог ей [девочке. – Е.П.] счастья, чтоб не засиделась в девках, чтоб хорошие хлопцы ее любили, чтоб за хорошего хлопца вышла замуж"91, то есть как бы программировался в этих приговорах весь жизненный цикл.

Таким образом, как отмечают Т.А. Агапкина, Л.Н. Виноградова, "произносимые во время застолья благопожелания, наряду с материальными компонентами трапезы, выступают в качестве элементов обменных отношений"92.

[VJM]

Прощаясь, последней уходила повитуха. Ее благодарили за заботу и помощь, вручали узелок с кушаниями, собранный из угощений, принесенных женщинами. Таким образом, к оплате услуг повивальной бабки становилось причастным все женское сообщество липованок, что, со своей стороны, может рассматриваться как элемент, обеспечивающий устойчивость всей группы.

Обычай послеродового посещения роженицы женщинами-матерями, составлявший ритуальную практику дарообмена, предусматривал необходимость ответного визита. Характерно в связи с этим замечание липованок, имеющее явно прагматический оттенок: "Это мы ходили перегащивали, заробляли. Сейчас я иду, а потом она к мене придеть, када я родю"93. Таким образом, как отмечают Т.А. Агапкина, Д.Н. Виноградова: "Дарообмен является достаточно сложным актом, предусматриваю¬щим, по крайней мере, три взаимосвязанных фрагмента: само дарение, принятие дара, а также отдаривание. Каждое из этих действий, будучи на первый взгляд добровольным, на деле имело строго обязательный характер; особенно это касалось возвращения дара"94.

Обычай проведывания роженицы относится к разряду социализирующих обрядов. При первых родах роженица включалась в сообщество женщин-матерей, при родах повторных – закрепляла за собой статус матери, что было присуще различным этносам. Так, по замечанию Е.С. Новик, исследовавший переходные обряды у сибирских народов, в последнем звене трехчастной схемы обрядов перехода, предложенной Ван Геннепом, отмечены "два вида операций: перевод индивида в новое состояние, т.е. "приобретение им" нового статуса, но, кроме того, еще и "присоединение" его к группе, т.е. "приобретение ею" новой ценности объекта"95. Подчеркнуто гинократический характер празднества, в свою очередь, способствовал поддержанию внутреннего единства женского сообщества, маркируя границы замкнутого материнского мира.

Церковный обряд очищения роженицы. Интегрированию в социум роженицы предшествует так называемый лиминальнъгй период, во время которого она проходит поэтапное ритуальное очищение. Если ее возвращение к деятельности матери в домашней и хозяйственной сферах происходит по совершении обряда размывания рук, то приобщение к общинной жизни становится возможным лишь по истечении шестинедельного очистительного срока, посредством принятия сороковой молитвы.

В отношении к женской очистительной крови с древних времен и до наших дней сохранился оттенок сакральности с явным негативным потенциалом. Разработанные церковью ограничения и запреты для находящейся в очищении (месячном или родильном) женщины, прочно вошли в народную этику поведения. Кровоточивой женщине не полагалось посещать храм, подходить под благословение к священнику, прикасаться к предметам христианской атрибутики – иконам, кресту, свечам, лампадам, священным книгам и т.п.

Соблюдение установленных регламентации контролировалось семьей и общиной. Главным же в следовании религиозным правилам оставался усвоенный с детства самоконтроль, связанный с представлениями о грехе и наказании за его совершение.

В силу своей нечистоты и частичной изоляции от привычных средств христианской защиты, роженица до церковного очищения считалась особенно уязвимой для воздействия нечистой силы. По поверью в течение этого периода у женщины открыта гробница, могила ее пуста, и ангел-хранитель следует за нею всюду с разверстым гробом96. Мотив раскрытой могилы роженицы в шестинедельный послеродовый период просматривается в разных славянских традициях, что было проанализировано, например, В.Н. Харузиной. Липоване были уверены, что "сорок ден гробница открыта. Чужим нельзя даже и глянуть на роженицу. Сорок ден не входила она никуда. До сорок ден во дворе буваеть"97.

В случае нарушения запрета выходить из дома до истечении сорокодневного очистительного срока, считалось, что гроб закроется и Господь оставит роженицу без ангела-хранителя.

По представлениям русских, свойственным и липованам, послеродовая нечистота женщины, фактическая "открытость" чрева не только делали ее саму уязвимой для внешнего воздействия, но и несли в себе опасность для окружающих. По окончании шестинедельного карантинного срока женщина "принимала" очистительную молитву, посредством которой окончательно избавлялась от телесной нечистоты, получала разрешение на участие в церковных обрядах и таинствах, восстанавливала статус полноправного члена общества.

Стоя с младенцем на паперти, она дожидалась благословения священника на вход в церковь и достойное принятие Святого Причастия.

По прочтении над женщиной очистительной молитвы, священник по христианскому чину брал младенца на руки и, творя им среди храма образ креста, торжественно подносил к царским вратам или к святому престолу (в зависимости от пола), совершая тем самым его воцерковление.

После посещения церкви на сороковой день роженица считается полностью очищенной и вместе с этим окончательно восстановившей принадлежность к миру людей. Она снова наделяется долей, становится полнокровной женщиной.

Обычаи и обряды, связанные с рождением ребенка, занимают исключительно важное место в системе ритуалов жизненного цикла липован, равно как и других восточнославянских народов. Родильная обрядность липован представляет собой целостное образование, проникнутое единством областей воспроизводства и жизнедеятельности этноса.

Рассмотренные обычаи и обряды родинного цикла теряются в глубокой древности и восходят к общеславянским представлениям о мироустройстве, сложившимся еще в дохристианские времена. Как известно, процесс размывания языческих элементов, естественный в ходе исторического развития, протекал значительно медленнее в старообрядчестве в виду его принципиальной ориентации на сохранение традиций старой Руси.

Органичность переплетения элементов православия и дохристианских верований в обрядовом тексте, с одной стороны, свидетельствует о мобильности и адаптационных возможностях народной культуры, с другой, – является примером переосмысления христианством реалий архаического пласта язычества.

Народные толкования семантики обрядовых форм не всегда соответствуют реконструированному смыслу. Интерпретация отдельных обычаев дохристианской древности самими информантами нередко ограничивается соображениями бытового характера, ссылкой на очевидца или свидетеля, а также мотивируется авторитетом ушедших поколений. Многие из ритуальных моментов обрели характер привычек или табуизированных действий вследствие частичной или полной десемантизации.

Проведенное исследование позволяет говорить о высокой степени схождения родильно-крестильного обрядового комплекса липован с общерусской и – шире – общеславянской обрядностью как на уровне ритуальной практики, так и на уровне традиционных верований и представлений, связанных с рождением ребенка. Подтверждением этому служат многочисленные описания родильного обряда, содержащиеся как в трудах дореволюционных, так и современных отечественных этнографов и собирателей "живой старины". Родильно-крестилъный цикл отражает общепринятую для русских структуру и содержит в себе три последовательных этапа, включающие обычаи и обряды, предшествующие родам, собственно роды, последующие за ними, связанные с этапами очищения и социализации. Как и в общерусской родильной обрядности, обычаи и обряды, связанные с рождением ребенка старообрядцев-липован, направлены на: 1/ сохранение жизни и здоровья роженицы и новорожденного, обеспечение его благополучного развития, 2/ восстановление природного равновесия, нейтрализацию опасности переходного периода, связанную с временной открытостью границы двух сфер {свой-чужой, чистый – нечистый), активизацию всех сторон и аспектов жизни семьи и социума.

[VJM]

Казахи

Сопоставление собранных данных у казахов Южного Алтая с опубликованными материалами по Казахстану свидетельствует о сходстве основных проявлений обрядности, связанной с рождением и воспитанием ребенка. Некоторые пережиточные формы родильной обрядности, имеющие многочисленные аналоги в соответствующих обрядах народов Средней Азии и Казахстана, сохраняются и в настоящее время.

В тех случаях,. когда роды проходили дома, т.е. на далеких стоянках совершались магические действия с последом - "жолдасы" и пуповиной - "киндик". При родах помогали пожилые женщины. и пуповину перерезали ножом и перевязывали сухожилием кобылицы. Это делала многодетная подруга роженицы, которая становилась для ребенка как бы второй матерью - "киндик шеше " (буквально: ”пуповинная мать"). Киндик шеше обязательно должна была быть энергичной, благовоспитанной, честной, обладать и другими хорошими качествами, и, так как согласно магическим верованиям, бытующим у кош-агачских казахов, ее качества передаются ребенку. Также, как и в Казахстане, у казахов Южного Алтая, в исключительных случаях, если в семье не было детей и рождался долгожданный сын, пуповину перерезал мужчина1.

Послед закапывали в отдаленном, “чистом” месте. Пуповина служила оберегом, ее заворачивали в ткань и пришивали к его колыбели. В некоторых случаях киндик, клали в воду и уже через 2 суток могли использовать в качестве лекарства для скота. Аналогичные ритуальные действия были распространены у всех народов Средней Азии и Казахстана.

Данные обычаи основаны на традиционных представлениях о парциальной душе, заключенной в последе и пуповине. Это верование еще пережиточно сохраняются у кош-агчских казахов. Сейчас, в настоящее время процесс рождения ребенка происходит в родильных домах, но многие ритуальные действия, связанные с пуповиной и последом сохранились.

На восстановление сил и здоровья матери направлен обряд "калжа жеу". Суть его в ритуальном поедании специально приготовленной пищи. Способ ее приготовления очень прост - мелко нарезанную баранину варят, добавляя по вкусу лук. Употребляя в пищу, она приговаривает: "Менiн де шешем, мен ушiн бiр калжа жеген" ("За меня мать тоже ела калжа"). Уже через неделю мать набиралась сил и могла управляться по хозяйству.

У казахов Южного Алтая, как и у многих других народов, сохраняются представления о том, что ребенок подвергается наибольшей опасности в первые сорок дней жизни. В этот период у Чуйских казахов обычно отмечались первый, третий или пятый, седьмой и сороковой дни. Наиболее важную роль в праздниках играла киндик шеше: она была наиболее почетным гостем, в каждой из упомянутых дней приносила ребенку и его матери подарки, и в свою очередь, получала одежду и угощение.

Праздник третьего или пятого дня - "бесик той" связан с положением ребенка в колыбель. На седьмой день, во время праздничного угощения киндик шеше обязательно получала шейную часть барана - "мойын ет", которую должна была тщательно очистить от мяса, чтобы ребенок был таким же чистым и гладким, как кость. Затем она насаживала позвонки на палочку, чтоб ребенок крепко держал шею. В дальнейшем эти палочки хранили в укромном месте в течение всей жизни человека2. На сороковой день "кыркынан шыкты" ребенку в первый раз стригут волосы и ногти, закапывают так, чтобы предотвратить возможность их магического, вредоносного использования. У кош-агачских казахов еще сохранилась вера о существовании порчи и сглаза, способных нанести вред ребенку и его матери. Их в народе называют "четпе" или "кызыл четпе" и "шук". Чтобы предотвратить все негативные явления, приносящие вред и беспокойство ребенку, спину ребенка протирают красным мылом, или медвежьей желчью и дают водный настой сушеных дождевых червей. У кош-агачской группы казахов, в связи со слабым развитием шаманства, для охраны от злых духов пользовались амулетами в виде когтя медведя или кусочком медвежьей шкуры, "стеклянным глазом", но в основном амулетом - тумаром.

Из традиционных детских обрядов более других сохранился обряд (тсау кесер) “разрезание пута”. Ребенку начинавшему ходить, особенно если он страдал рахитом - "мешел", перевязывали ноги черно-белым шерстяным шнуром, который затем перерезала многодетная, энергичная, подвижная женщина,” передавая” тем самым ему свои качества3. Разрезанный шнур сжигали. Это обряд, сохранившейся у казахов Южного Алтая до настоящего времени, известен у народов среднеазиатско-казахстанского региона. В настоящее время одним из важных этапов воспитания ребенка является обряд обрезания - "сундот". В начале 90-х годов обрезание проводилось приезжими муллами из Монголии и Казахстана в антисанитарных условиях. Сейчас обрезание проводят в центральной районной больнице, с применением анестезиологических препаратов. Обрезание обычно сопровождается небольшим семейным праздником "сундот той". Это обычай и в прошлом у казахов не сопровождался многочисленными ритуалами, широко распространенными у оседлого населения Средней Азии и Казахстана. Исходя из приведенных материалов можно заключить, что для этнолокальной группы казахского народа на Южном Алтае характерна тенденция к сохранению существенных религиозно-этических норм.

[VJM]

Родинная обрядность в Бурятии
Беременность и роды - периоды, одинаково важные как для женщины, так и для ребенка. Следует сказать несколько слов о статусе женщины в этот период. Нужно заметить, однако, что этот процесс никогда не бывает окончательным, что маркируется даже заплетанием кос: одна коса (принадлежность одному роду - отца) переплетается в две, что является знаком принадлежности жены сразу двум родам. С одной стороны, она по-прежнему сохраняет связь с родом отца, являясь в этом смысле чужой для рода мужа, а с другой - через брачные обряды она уже включена в род мужа. Церемония переодевания и причесывания невесты проходила или в отдельной юрте, или, если это было в доме жениха, за занавеской, что, безусловно, означало отделение невесты, как чужого/вредоносного, от рода мужа. За занавеску в другой юрте невеста и ее подруги помещаются сразу же по прибытии свадебного поезда в локус жениха. То, что женщина сохраняет свою инаковость/ чужеродность для рода мужа, подтверждается запретом на участие женщин в ежегодных общественных празднествах - тайлганах. Эта инаковость/чужеродность женщины снималась в некоторой степени, хотя и не окончательно, участием в ёхоре в свадебной обрядности, что способствовало ее социализации в роде мужа.
        Следующим этапом социализации женщины было рождение детей, что еще было отмечено А. ван Геннепом для традиционных обществ: "Обряды, связанные с беременностью и родами, являются последним актом свадебной церемонии". Особенно важное социальное значение приобретают первые роды (там же). Подтверждение того, что обряды, связанные с рождением первого ребенка, являются как бы продолжением свадебных, имплицитно содержится в элементе традиционной обрядности одной из групп западных бурят (унгинских), у которых при изменении прически во время свадьбы "на правой стороне заплетают девять кос... и на левой стороне восемь". Числовой и локативный коды позволяют говорить о том, что новой прической маркируется, с одной стороны, разделенность мужского ("правый", "девять", "Солнце") и женского ("левый", "восемь", "Луна"), а с другой - их единство. Множество косичек переплетается в две косы после рождения первого ребенка, который окончательно закрепляет молодую в роде мужа. "У ольхонских бурят, по словам информаторов, молодая женщина ходила со множеством косичек и в головном уборе невесты- юбуун со дня свадьбы до рождения первенца, и обряд упээ запаха исполнялся только после рождения ребенка перед обрядом тоомтолхо - захоронения последа. Собравшиеся женщины исполняли церемонию расплетания косичек. Расчесав их, они делали прямой пробор, на который капали маслом (последнее одновременно можно рассматривать, с одной стороны, как очищение от скверны - вагины, а с другой - как стимуляцию плодородия. Все эти действия сопровождались призываниями-просьбами и жертвоприношениями очагу. Вычесанные волосы женщины клали в ямку с последом и закапывали. Также после рождения первенца передавалась одна из важнейших частей приданого (энжэ) - скот ("корова с теленком, иногда лошадь, несколько овец, заранее приготовленные родителями"), когда молодая после родов приезжала с мужем или с кем-то из его родственниц к родителям в гост.
        Эта инаковость женщины для рода мужа была изначальной поскольку она, как принадлежавшая по рождению к другому роду, была чужой. Ее пребывание в семье мужа ограничивалось рядом запретов - сээр. "Она не должна была показываться небу с непокрытой головой (огторгойдо оройгоо харуулхагуй) и не должна была расчесываться на виду у очага. Расчесывалась она только за занавеской, причем, сняв головной убор, она расчесывала одну половину волос, прикрывая второй рукой другую половину. Расчесав волосы, она прикрывала голову платком или шапочкой и затем заплетала волосы".
        Кроме запретов в поведении невестки по отношению к наиболее сакральным локусам - Небу, очагу - особенно выделялись запреты по отношению к свекру и всем старшим родственникам мужа: она не могла упоминать их имен, поворачиваться к ним или их онгонам спиной, сидеть со свекром на одном сиденье, находиться на его половине, должна была быть одета в женскую одежду.
        Именно рождение детей переводило женщину в иной статус. Причем у разных групп бурят это происходило по-разному. Иногда социальный статус женщины менялся с рождением первого ребенка, тогда о женщине говорили: "Хун болоо, сээрээ гараа (Человеком стала, от греха освободилась)". У некоторых групп бурят женщина могла навестить родителей только после рождения ребенка, т.е. обретя иной социальный статус, находясь в состоянии, свободном от ритуальной нечистоты, связанной с переходом в "другой" мир. При этом следует отметить, что у некоторых групп бурят женщина становится принадлежащей роду мужа только после рождения ребенка, т.е. меняется не только ее социальный статус, но и родовой, что и отмечает Г.Р.Галданова: "Окончательное приобщение невестки к роду мужа, переход ее в категорию полноправных женщин-матерей были сопряжены с рождением у нее детей". Об этом же свидетельствуют и слова, произносимые роженицей: "Хубуутэй болИоор золгобоб, танаа тоолоном (После рождения ребенка встречаюсь, выражаю уважение)".
        Иногда изменение социального статуса - превращение невестки в хозяйку юрты - происходило тогда, когда ее дети становились подростками и "устраивался специальный обряд снятия запретов - сээр тайлаха, после которого невестка получала право проходить на мужскую половину в юрте свекра, могла совершенно свободно двигаться по юрте, не пятясь назад. Пожилые женщины улуса, тайно сговорившись со свекровью и не поставив в известность невестку, собирались, угощались чаем и мясом, затем исполняли обряд умилостивления хозяина очага - лили в огонь, угощая хозяина, небольшое количество сагаа: молоко или сметану, или айрак. После этого женщины силком затаскивали невестку на мужскую половину, произнося при этом благопожелания".
        С беременностью чужеродность женщины в локусе мужа дополняется тем, что она носит в себе частицу иного мира - будущего ребенка, что усиливает ее нечистоту и соответственно враждебность к социуму мужа. Этот промежуточный период можно обозначить как переход от одного статуса к другому, во время которого женщина считалась нечистой (бузартай). Здесь хотелось бы подчеркнуть, что именно ребенок является причиной этого состояния, а не наоборот, как считал А. ван Геннеп, который писал: "У тех народов, где бытует поверье о нечистоте беременной женщины, нечистым обычно считается и ее ребенок". Хотя с его высказыванием можно согласиться в том, что "первый промежуточный период в жизни ребенка совпадает с последним промежуточным периодом роженицы вплоть до ее возвращения в свою социальную группу".
        Если принять во внимание то, что у многих групп бурят вместе с последом закапывали нечистоты и роженицы, и младенца, можно предположить, что, возможно, это также захоронение "нечистоты" роженицы и новорожденного, поскольку они как существа лиминальные, т.е. находящиеся на грани миров, считались "нечистыми": "Представления о "нечистоте" ушедшего из этого мира и пришедшего в него развивались, по всей вероятности, параллельно, так как они выразились в идентичных или очень близких по смыслу

[Radosvet]

Хотел бы обратит внимание к Казахским обрядам, так как они все обычаи перенимали у Казаков, в них очень большая доля "исконности"